В основе финансового кризиса лежит хорошо разработанный механизм сокрытия угроз. Риск оставался, он постоянно рос, но можно было замаскировать его, изменить облик, название, так что, в конце концов, он словно бы и вовсе исчез.

Это похоже на дискуссии об американской внешней политике. Политические деятели и ученые мужи умалчивают о существующих опасностях, дабы достичь своих целей. Когда речь шла о Ближнем Востоке, они умолчали о том, чем чревато извлечение из небытия Ясера Арафата; они умалчивали о рискованности игнорирования усиливавшейся “Аль-Каиды”; умалчивали о риске, с которым была связана оккупация Ирака. И эти угрозы вовсе не были им неведомы. Разведка работала исправно. Однако если у вас хватает ума и решимости, наличие этих угроз можно скрыть.

Но скрытая угроза никуда не исчезает. Невидимая, она накапливается, пока не приходит ей время обнаружиться вновь. Так случилось после Кэмп-Дэвида, когда захлебнулся в крови “мирный процесс”; так случилось 11 сентября 2001 года, когда воздушные пираты раскололи небо над Нью-Йорком и Вашингтоном; и то же самое произошло в Ираке, где вспыхнуло сопротивление. Вероятно, приуменьшать риск – характерная черта американцев: это касалось и американских финансовых рынков, а теперь мы видим то же самое в предвыборной политике. Результатом такой политики на Ближнем Востоке стала цепочка очень неприятных сюрпризов.

Характерный пример – отношение к исламскому радикализму. Казалось бы, никому не придет в голову игнорировать его после иранской революции, убийства Анвара Садата, террористических актов “Хизбаллы”, ХАМАСа и “Аль-Каиды”, скандала вокруг датских карикатур и прочих “сюрпризов”. И все же – налицо легионы комментаторов, аналитиков, ученых, принципиально стремящихся если не вовсе скрыть, то завуалировать существующий риск.

Вот некоторые наиболее распространенные вариации на эту тему.

Ахмадинеджад? Не обращайте на него внимания. На самом деле он в Иране – не главный, он – только номинальный руководитель. И, во всяком случае, он вовсе не говорил, что Израиль надо стереть с карты, как это ему приписывают. Все, чего иранцы на самом деле хотят, это – прийти к соглашению с нами. У них немало претензий, и некоторые вполне легитимны, так давайте их выслушаем, пригласим к столу переговоров без предварительных условий. Иран не так уж опасен; эта страна довольно невелика; и народ ее устал от революции. Так что не относитесь столь серьезно к Ахмадинеджаду и устаревшим лозунгам вроде “Смерть Америке!”: это не настоящий Иран.

ХАМАС? Вы ошибаетесь, боясь его. На самом деле он представляет иное лицо палестинского национализма. Это вообще не исламисты: в основе ХАМАСа – движение протеста против коррупции. При наличии соответствующих стимулов он может быть вовлечен в мирный процесс. Ну да, он утверждает, что никогда не признает Израиль – так ведь то же самое заявляла ООП, а разве она не изменила тон? Как бы то ни было, ХАМАС контролирует Газу, так что без него невозможно реальное мирное урегулирование, включающее вопросы Иерусалима, беженцев, границ. Ну, так давайте с ними поговорим, рассмотрим их претензии – часть их, несомненно, также законна. И возобновим процесс.

И так далее и тому подобное. Целая индустрия работает исключительно на систематическое преуменьшение опасности исламского радикализма. В лучших американских традициях эти опасности преподносятся под видом возможностей. Это проще всего было бы назвать политикой умиротворения, но в глазах общества умиротворение связано с большим риском. Так давайте назовем это переговорами, что звучит не так грозно – в конце концов, ведь в переговорах ничего страшного нет, не так ли? Минимизировав риск, мы получим и соответствующую отдачу. Договоримся с исламистами – и Ближний Восток станет более стабильным. Будут отложены в сторону ядерные разработки, ослабнет террор, возобладает мир.

Идея переговоров исходит из предположения, что страны, группы и отдельные личности, придерживающиеся “радикальных” позиций, имеют претензии. Если мы сумеем отнестись к ним с пониманием, улучшить их положение, то сможем цивилизовать все формы исламизма. Другой постулат заключается в том, что все эти претензии конечны. Будучи удовлетворены, они исчезнут.

Именно так сторонники переговоров скрывают существующие опасности. Это делается двумя способами. Во-первых, они отвлекают наше внимание от объединяющей все формы исламизма идеи. Она формулируется примерно так: враги ислама – Америка, Европа, христиане, евреи, Израиль – гораздо сильнее мусульман. Но, вернувшись к истинной вере, мы сможем вновь обрести то могущество, которым обладали в прошлом, когда ислам доминировал в мире, как сегодня доминирует Запад. Мусульмане верят, что силой веры, вкупе с самопожертвованием и мученичеством, они могут повернуть историю вспять.

Если это понятно, можно перейти к рассмотрению второго способа сокрытия опасности. Нас уверяют, что требования ХАМАСа или Ирана небезграничны. Давайте уступим немножко там, немножко здесь – так мы сможем избежать более серьезных уступок. Но если их цель – развернуть историю в обратном направлении, – наши жесты доброй воли отнюдь не побуждают их к отказу от великой цели, а только раззадоривают. Наше желание договориться они толкуют как признак слабости или попытку их задобрить, а это, в свою очередь, побуждает их усилить давление на нас и наших союзников. В миссию ислама они верят страстно, поэтому никакие наши самые настойчивые поиски соглашения их не остановят.

Наша неспособность оценить степень этой угрозы проистекает отчасти из нежелания признать роль религиозных убеждений в политике. Мы склонны говорить об исламистах в светских терминах, видеть среди них политические партии, движения за реформы, группы интересантов. А что, если исламисты – это нечто совершенно иное? Что, если они сами себя считают солдатами Аллаха, выполняющими в мире его волю? Как быть с тем, кто верит, что каждого “мученика” джихада ждет рай, и существование этого рая для него так же несомненно, как существование в Чикаго отеля “Шератон”? Или что делать с тем, кто убежден, что в любой момент может явиться Махди и возвестить о конце света?
Как учесть эту опасность?

Если бы мне пришлось составлять прогноз для потенциального инвестора “переговоров” или перечень возможных побочных эффектов, я бы указал на следующее.

Иран. Существует опасность, что Иран использует “переговоры”, чтобы выиграть время для выполнения своей ядерной программы, возможно, для полного ее завершения. Одновременно он использует факт переговоров с США для присоединения к неустойчивой коалиции, сколоченной Соединенными Штатами из арабских стран. Предложение переговоров без предварительных условий не остановит подрывных действий иранцев в Ираке и Ливане, они будут продолжаться до достижения новых обширных уступок. Эти действия могут даже активизироваться, чтобы как можно дороже оценить их прекращение. Если США проявят твердость и переговоры сорвутся, многие на Ближнем Востоке автоматически осудят американцев, и тогда военное решение окажется еще менее популярным, чем сейчас.

ХАМАС. Риск таких переговоров – даже через посредников – в том, что таким образом будет заколочен гроб для Махмуда Аббаса и любых возможностей прямых переговоров между Израилем и палестинцами. То, что ни те, ни другие не способны сегодня достичь окончательного урегулирования, – совершенно верно. Однако сейчас на Западном берегу возможны, в определенной мере, стабильность и сотрудничество. Это объясняется тем, что Израиль гарантирует противодействие подрывной деятельности ХАМАСа в этом районе. Переговоры с ХАМАСом ослабили бы эту роль Израиля и стали бы для палестинцев знаком действенности терроризма, способствовали бы легитимации антисемитской, расистской риторики, ежедневно исходящей из уст политических и религиозных лидеров ХАМАСа.

Только безнадежный пессимист способен поверить в безусловную осуществимость всех перечисленных мной угроз. Но любой серьезный сторонник переговоров должен брать эти угрозы в расчет и обосновывать стратегию, способную их уменьшить. Недостаточно сказать «не волнуйтесь, мы намерены вести переговоры в жестком стиле”. Может, мы и способны на это. Но большинство опасностей кроется в самом факте переговоров – ввиду легитимации, которую тем самым получает другая сторона.

На Ближнем Востоке утверждение, что “в переговорах нет ничего страшного”, просто не воспринимают. Если вы согласны разговаривать, значит, вы признаете законность существования вашего собеседника. Поэтому арабы отказываются от нормализации отношений с Израилем.

Вспомните, как минувшим летом Башар Асад категорически избегал каких-либо контактов с Эхудом Ольмертом во время Средиземноморского саммита. Глава арабской страны никогда не вступит в прямые переговоры с Израилем до получения согласия на все уступки. Только американцу может прийти в голову идея начать с нуля, ничего не получив взамен. ” Переговоры без предварительных условий” – это не для Ближнего Востока. Если в результате переговоров ваши враги обретают легитимность, это наносит вам вред, убеждая и противника, и зрителей в вашей слабости.

Ибо только слабый начинает такие переговоры: ведь это равносильно принятию условий врага. Это трактуется как прелюдия к отступлению без всяких условий.

Настало время подвергнуть сомнению политику замалчивания опасностей. Лозунги мира и демократии сбили нас с толку. Не будем позволять сделать то же лозунгу переговоров.

Американцам предстоит показать свою решительность, способность бороться с врагами как мягкими, так и жесткими методами, предстоит проявить свою волю. Ибо когда Америка действует настойчиво, она побеждает.

Автор – старший научный сотрудник Института стратегических исследований Эдельсона при Центре “Шалем”